Глубокая ночь. Шоссе, петляющее между вековых сосен, рассекает фары старого такси. Водитель молчит, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида на пассажирку — девушку в промокшем плаще, которая села в машину на пустынной заправке. Она назвала адрес в лесном поселке, но уже дважды ошиблась поворотом. Салон наполняет запах сырой земли и прелых листьев. Радио вдруг начинает ловить странные помехи: сквозь шипение пробивается детский смех, а затем голос диктора, объявляющий о пропаже человека. Пассажирка вздрагивает и просит прибавить громкость, но водитель резко выключает звук. «Здесь плохой прием», — бросает он, не оборачиваясь. Девушка замечает, что на приборной панели нет навигатора, а счетчик не показывает сумму. Вместо цифр там крутится странный циферблат с рунами.
Машина съезжает на грунтовку, фары выхватывают из темноты силуэты — сначала один, потом еще несколько. Люди стоят вдоль дороги неподвижно, как столбы, их лица скрыты капюшонами. Пассажирка вцепляется в сиденье, когда такси проезжает мимо, и один из фигур поднимает руку в жесте, похожем на прощание. Водитель наконец заговаривает: «Вы уверены, что вам туда? Тут уже три года никто не живет». Девушка молчит, но ее пальцы судорожно теребят край плаща. Она не говорит, что приехала искать сестру, которая исчезла в этом лесу ровно год назад — в день, когда местные жители слышали вой сирен и видели, как такси с выключенными номерами увозило кого-то в чащу. Машина останавливается посреди поляны, где из земли торчат ржавые указатели с названиями, которых нет на картах. Водитель оборачивается, и девушка видит, что его глаза затянуты мутной пленкой, как у спящего. «Дальше только пешком», — говорит он, и его голос теперь звучит как эхо из колодца. Она выходит, и такси исчезает, не оставив следов на мокрой траве. Вокруг смыкается лес, полный звуков: треск веток, чей-то шепот, а где-то в глубине — мерный звук работающего двигателя, который не может быть здесь, потому что дороги кончились.
