Мое первое появление в школе произвело эффект разорвавшейся бомбы, но вовсе не из-за моей красоты или популярности. Я просто застыла в дверях класса, сжимая в руках справку о переводе, и с ужасом поняла, что забыла, как дышать в присутствии других людей. Три года домашнего обучения после той аварии превратили меня в социального инвалида, который умел только отлично решать задачи по математике и бояться каждого взгляда. Именно тогда я впервые увидела его — Сатору, парня с вечно взлохмаченными волосами и улыбкой, которая могла бы растопить даже арктический лед. Он сидел у окна и, в отличие от остальных, не пялился на меня с любопытством, а просто читал книгу, иногда постукивая пальцами по парте в такт какой-то мелодии, известной только ему. Наше настоящее знакомство случилось через неделю, когда я, пытаясь спрятаться от шумной компании одноклассников, забрела в пустой музыкальный класс. Сатору сидел за пианино и играл что-то невероятно грустное, но такое красивое, что я забыла о своей неловкости и просто слушала, прислонившись к стене. Он заметил меня, но не смутился, а просто кивнул на соседний стул. Так начались наши молчаливые вечера: он играл, я слушала, и между нами не было ни слова, только музыка, которая постепенно вытаскивала меня из моей раковины. Я, опытный мастер избегания людей, и он, новичок в мире, где слова не нужны, — мы нашли друг друга в тишине.
Однажды, когда он в очередной раз мучительно подбирал аккорды к новой композиции, я не выдержала и, сама удивившись своей смелости, села за второе пианино. Мои пальцы, привыкшие только к ручке и клавиатуре, неуверенно легли на клавиши, но я начала играть простую партию, которая идеально легла в ритм его мелодии. Сатору замер, а потом его лицо озарилось таким искренним восторгом, что у меня перехватило дыхание. Оказалось, что он, такой уверенный и талантливый, на самом деле боялся, что его музыка никому не нужна, что он просто шум в пустоте. Он был неопытным не в жизни, а в вере в себя, и ему нужен был кто-то, кто разделит с ним этот страх. Мы начали играть вместе, и каждый вечер превращался в битву и примирение: я учила его не бояться ошибок, а он учил меня говорить, даже когда голос дрожит. Наши дуэты становились все сложнее, а наши разговоры — все длиннее. Я, которая знала наизусть все способы спрятаться от мира, вдруг поняла, что рядом с ним я хочу быть видимой. А он, который считал себя одиноким гением, нашел во мне не просто слушателя, а соавтора. Мы не говорили о любви, мы просто играли, пока однажды, в конце очередной пьесы, его рука не накрыла мою на клавишах, и он не прошептал: «Сыграем что-нибудь новое? Вместе. Навсегда». И в этот момент я поняла, что мой опыт избегания жизни закончился, потому что он, неопытный в чувствах, научил меня самому главному — не бояться начинать сначала.
